Христос Воскрес!: Верить или не верить?

Автор: Патриарх Московский и всея Руси Кирилл Все новинки

Материнские рассказы

Материнские рассказы

МЕДОВУХА

В больнице больше разговаривала, чем читала. Читать — уже глаза не те. Лежим, говорим с бабами. Все больше моего возраста. Многие уж веру потеряли. Бабы утешают: теперь и болеть-то благодать — и кормят, и ухаживают. «Верно, верно», — начнут поддакивать. Бывало, выпишут порошок: принимать три раза в день после еды. А еды и на раз нет.

Вспомнишь плохое — и терпимое хорошим кажется.

С чем только в больницу не попадают. Одна баба с чугуном кипятка пятилась от печи, а забыла, что подполье открыто, да и оступилась! И весь кипяток на себя. Выскочила, да в снег. Одежда жжется, давай одежду срывать. Все равно плохо. Побежала в больницу. Так, раздевшись, пять километров по снегу и бежала. Понимала, что помогут.

Выжила! Долго на спине лежала. Спина-то уцелела: она, как пятилась, все на лицо, да на грудь, да на живот. Сделали над ней полог из марли, каждый день ожог обрабатывали. И слезы, а шутит.

Медовуху затевала. Ну, смеемся, больше не будешь.

— Буду, — говорит. — Скоро выпишусь, как на радостях не заварить?

Вот и возьми ее за грош!

ПЯТАЯ КЛЯТВА

Раз привезли женщину. Ну непоседа! Четыре дня после операции велели лежать, два вылежала. А операцию трудную перенесла: закупорка вен. Лежит, нога подвешена. Приходит врач. «Как вы себя чувствуете?» — «Да вот так!» — и ногу столь высоко взметнула. Врач даже вскрикнул: «Я вас на костыли поставлю». — «А я этого и добиваюсь!»

Четверо у нее. Рожала, рассказывает, после операций. Первого просто так, а второго после аппендицита. В больнице, говорит, поклялась, если все хорошо пройдет, еще родить. И родила. Потом грудница. Опять дала клятву. Быстро выздоровела. А раз поправилась, надо клятву выполнять. Третий… Четвертого после грыжи.

Вот сейчас — вены. «Бабы, — говорит, а сама на костылях хромает. — Бабы! Давать клятву?» — «Как знаешь», — отвечаем.

— Клянусь, бабы!

НЕ ПОНИМАЮ

Сейчас рожают меньше, а людей больше. Это потому, что врачи хорошо работают, не дадут умереть. Ребенок раньше слабенький родится и быстро умрет, не успеют его пожалеть. Сейчас любого спасут, и уколами, и витаминами будут поддерживать. Глядишь, бледный, худенький, совсем не жилец на белом свете, а живет.

Родители-то поймаются за него: как не жалко — один. А нет такого, чтоб второго да третьего родить, дорого, говорят. А что дорого, если все есть? Шиковать-то ни к чему. Декретные отпуска с оплатой большие, совсем женщине красота, а не больно-то. Почему это, не понимаю. Или взять — есть замужние, совсем рожать не хотят, не торопятся, о старости не думают. «Пожить сами хотим!» Таких раньше пустоцветами называли.

Да ведь мало того, сколько есть случаев, забеременеют и аборт делают. Совсем нехорошо: зародился, значит, жить собирался.

Одна баба молодая, парень бросил, не хотела ребенка. Порошки какие-то пила, таблетки. Изводила. А он родился! Родился, молоко пьет, грудь теребит, она не нарадуется. Песни поет. Дура, говорит, я дура была, счастья себе не хотела.

Растет девочка крепенькая, здоровая, ничем не болеет, спит спокойно. Парень, который жениться-то не хотел, вернулся. Расписались. Она из ЗАГСа в магазин, полные руки погремушек набрала. Дает в ручку. Девочка трясет-трясет и уронила. Ручонками по одеялу ищет, цапает, цапает, а глазами не глядит. Мать испугалась, подобрала игрушки, встряхнула. Девочка руки на звук тянет, а глаза в потолок. Ох, уж тут-то мать взвыла: слепая девочка родилась. Бог наказал, не прошло даром, что ребенка не хотела.

ШОКОЛАДКА

Это ведь только начни говорить о детях, и конца-края не будет. В одной семье два ребенка было. Первая девочка. Отец хорошо к ней относился. Второй — сын. Отец обрадел, дочь не нужна стала, сына с рук не спускает. Сын подрос, чувствует заступничество, сестренку обижать стал, мать расстраивается, ругается с мужем. Он, все равно, идет с работы — шоколадку сыну несет. Ведь и той же дочке шоколад не в диковинку, удиви-ка нынешних детей сластями, но обидно же девчонке, вот в чем беда. Сынишка выхваляется перед сестренкой, мол, мне дали, а тебе нет. И сознания, что надо поделиться, нет. Сын эгоистом растет, дочь обиженной. Одного обделили — два горя воспитали.

ФИЗКУЛЬТУРА

Чудо страшенное, что нынче врачи вытворяют. Старушке одной камни из печени удалили. Сполоснули и на тряпочке принесли. Гладкие, как камешки. Пожмешь — и расседаются. Как накипь самоварная. Восемьдесят лет старухе, здоровой выписалась, Богу за врачей молится.

Но опять-таки не всегда. Мне зоб резали и зацепили голосовые связки и еще что-то.

Сначала совсем не говорила, потом шепотом, а разрешили громко говорить, сказала и испугалась, как пьяный мужик хриплю. Потом понемножку голос наладился, но уж очень слаба была. Выписали, еле ходила. Закутаюсь, как кукла, и сижу на свежем воздухе. Не лучше и не лучше. Таблетки пью. Все не то. Ну, думаю, подружка, хана тебе приходит. И сама себя заругала: «Да ты что, да разве ты не отцовская дочь!»

И начала двигаться, начала зарядку делать. Ну, смех — свою зарядку выдумала. Рукой кручу, будто воду из колодца достаю. Шестьдесят девять оборотов (это такой у нас колодец глубокий был) одной рукой, шестьдесят девять другой. И так все знакомые движения. Как будто траву кошу, сено гребу, будто дрова рублю. Кому рассказать — засмеют.

Но только так и встала на ноги. А под радио никак не могла приноровиться зарядку делать: поздно ее передают.

Выздоровела, пошла на работу, вот, мол, ведь я какой зарядкой занималась, все крестьянские работы вспомнила.

Бабы смеются: не водопровод бы, да не отопление и газ, люди бы и не болели, больше б развития было.

КАК МУЖИКОВ УЧАТ

Ни в больницах, ни на работе, ни днем, ни ночью не забываю о детях. Сейчас уже все сами отцы-матери, и никакой я им не советчик, только переживатель. Слава Богу, живут хорошо, не жалуюсь. Как по первому разу сошлись, так и живут.

А мало ли что бывает. Была у нас одна — все ее муж бил. Плачет, жалобится. Ей говорят: «Да ты что поддаешься! Не крепостное право. Он бьет, и ты бей!» — «Ой, да как, да не могу». Еще ей поговорили.

Раз он приходит пьяный, она у печки. Ни с того ни с сего ее ткнул. У нее в руках был ухват, так она об него весь ухват исхвостала. Он глаза выворотил: чего это с бабой случилось, с ума сошла?

И больше ведь разу не ударил. И пить бросил. По большим праздникам только. Так тогда сама поднесет.

А один все опять посуду бил. Все, брезгуша, рылся-разбирался. Суп не понравится, он тарелку вместе с супом к порогу. Она мне поплакалась, я и посоветовала: «Он бьет, и ты бей!»

Вот сидит он за столом — бряк об пол тарелку. Она схватила другую: «Ты бьешь, и я буду!» И с маху вдребезги.

Тоже, как рукой сняло, — и суп ест, нахваливает, и тарелки целые.

ЧУЖОЙ ОГОРОД

Или взять, мужики есть, гуляют от жен. У нас одна стекла сопернице высадила. И чего доказала? Ее же на смех подняли. Потому что не первый случай. Уж один раз дралась. А он, вишь, задурил, да к другой. Ну и что? Этой досадила, к третьей пойдет.

Со всеми не передерешься. Дерись не дерись, если натура такая.

Я его знала — электриком в гостинице был. «Хм, говорит, сеешь, так чего и на чужом огороде не присеять? Баб ведь полно. Как вина».

Избегался, изоврался, полслова без обмана не скажет. Соврет и всегда прибавит: «Правда, правда!» Сынишка его еще слов не выговаривал, а тоже, как отец: «Павда, павда!» И рукой, как отец, поведет. «Сергей, говорю, совсем ты неладно делаешь. Весь ты извертелся. Где надо и где не надо врешь».

О ПРАВДЕ И ЛЖИ

Тогда он говорит: «Я вам один анекдот расскажу». И рассказал присказеньку. Так-то она вроде интересная.

Идет, говорит, Правда. Худая, от голода шатается. А навстречу ей Ложь. Ложь спрашивает: «Что это ты, Правда, уж больно тоща?» Отвечает Правда: «Три дня в рот крошки хлеба не бирала». — «Пойдем, — говорит ей Ложь, — я тебя накормлю». — «Да у меня денег нет». — «Ничего, пойдем». Пришли в столовую, сели. Ложь много чего поназаказывала. Поели. Надо расплачиваться. Официант: «С вас столько-то». И вот тут Ложь как-то извернулась, изловчилась, так вышло, что вроде за обед они не должны. Официант чувствует, что его обманули, доказать не может и говорит: «Да где же тут правда?»

А Правда отвечает: «Я здесь. Только я сытая, так молчу».

Рассказал и смеется. Вот как подкусил. Я рассердилась, говорю: «Ты в свою пользу не сворачивай. Какая ж это правда, если за один стол с ложью села? Этак-то любую базу можно подвести под свое оправдание». Но ему как о стенку горох. «Будешь голоден, говорит, так сядешь».

Не пошла у него жизнь. Его жена политику сменила. С работы ждет, бутылку на стол ставит. А вином при себе держать — последнее дело. Он слаб на выпивку. И началось: то пьян, то с похмелья. Дня от ночи не отличает. Она не жена министра, с чего на каждый день напасешься?

Буфетчицей в бане работала, стала подворовывать. Посадили. Он окончательно свернулся. Парня в детдом.

ИСТЕРТЫЕ ПИСЬМА

На работе, в гостинице, сдают паспорта на прописку, все на год рождения смотрю, со своими детьми сравниваю. Все кажется, мои моложе да лучше.

Письма храню. Как не хранить? Летом-то легче: станет одиноко, так и к соседкам схожу, или они придут. Все зеленое, солнце, тепло. А зимой снегу наметет под наличники, крыльцо закидает. С работы приду, по пояс протащусь, печь истоплю или так лягу, если устала, особенно после ночной. Почтальонка как только лезет по снегу? Плывом плывет. Я уж боялась — вдруг откажется почту носить? Нет, носит. Немолодая, знает, как письма ждут.

Как не хранить? Если писем долго нет, так старые перебираю, перечитываю.

Или фотографии пересматриваю. На внуков смотрю. Все-то кажется, что в наше родство пошли.

МОЛИТВА

Нынче летом за малиной ходила, в деревне ночевала. Во всей деревне три дома, и в каждом по старушке. Еще с керосином живут. Невыгодно колхозу из-за трех старух с центральной усадьбы свет тянуть.

Чаю попили. Я легла, слышу, молится старушка перед сном. Привстала, гляжу. Луна, мне видно.

В деревнях фотографии под одну рамку вставляют, вот она на коленях стоит перед фотографиями и что-то говорит, говорит.

Утром ее спросила, — вида не даю, что что-то слышала, — кто на фотографиях?

Дети, кто еще! Да муж погибший, да внуки.

За них и молилась. Рядом с фотографиями икона у нее.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Вологодскую старуху, с которой в поезде ехала, не зря вспомнила. В разных местах жили, а одинаково. Обе многодетные, по годам-то уж давно пора на пенсию, а работаем: стаж не выработан; домохозяйство в стаж не учитывается.

Обидно, конечно. Выходит, что кассиром на полставки и то почетнее, чем детей растить. Ну, да ладно… Грамотные решили.

Перемрет наше поколение, и уборщицы будут с высшим образованием. Может, полы чище будут…

Сын письмо мне прислал. Квартира городская, жена тоже с высшим образованием. Легко, пишет, мама, жить: дрова не рубить, воды не таскать, а трудности есть. Другие трудности, потруднее. Я не знаю, да мне и не понять, какие.

Только верю, что дети с ними справятся, да и надеяться только осталось, что не забудут дети, сколько в них вложено, и что главное: не жду я благодарности и помощи, своих бы детей воспитали по-людски, а те своих, тогда и мне спокойно лежать будет.


Подъём