Вольный Странник

Автор: протоиерей Алексий Лисняк Все новинки

Божественный младенец

Божественный младенец

Божественный младенец
Фото: предоставлено автором

Так уж случается, что самые великие подвиги тихи, а если и бывают прославлены, то лишь в сердцах, а вовсе не газетными шумихами. Среди подвигов поступка, жеста и воли особенное место занимает подвиг слова. В поэзии он сразу отличим лёгкостью звучания, доставшегося будто бы без труда. Строки Сергея Алиханова, возлюбленного ребёнка двух народов, русского и армянского, легки! В них мысль облекается пейзажем то европейской, то азиатской (сибирской) равнины удивительно органично. И, видимо, стоило в лучшие годы, годы расцвета, бесконечно странствовать по Отечеству, тяжко и истово работать хотя бы для того, чтобы постичь в нём лучшие начала и воспеть их.

Добродетели России – её пространство, её тишина и неустрашимая вера в неизменность божественного призора над всей видимой округой. Все они обязаны постоянно звучать над нами и в нас, но отчего-то звучат крайне редко. Погребённые бытовыми неурядицами, теряются в наших просторах самые искренние стихи:

Вновь поколенье у порога

Без Книги, сбитое с пути,

Средь хлама ищет в храме Бога —

Спасенье хочет обрести.

Сергей Алиханов примыкает к «тихой лирике» так же уверенно, как тонко и мудро разбирается во всей, пожалуй, новейшей поэзии последних сорока лет. Большего знатока и ценителя в Москве отыскать немыслимо. Но и ценить её может лишь тот, кто постиг тайну гармонического созвучия, и тот, кто вывел и превзошёл механику взаимодействия смятенной открытости и выверенного, точного, как часовой ход, поэтического слога. Перед вами – поэт зрячий, тщательно драпирующий эмоцию мастерски выведенными картинами самого широкого круга явлений, событий, пейзажей, драматических картин. Вчитайтесь, и струи многоводной реки омоют вас целиком.

Это прозрачная вода. Это чистая и прохладная вода. Это поэзия.

Сергей Арутюнов

Родив Христа, Мария стала христианкой.

Мать Мария, кормя младенца Христа, ухаживая за ним, ему же - Христу и молилась.

Мать Мария была обращена в христианство самим рождением Христа.

Мария стала первой христианкой, молящейся Христу.


***

Божественный младенец

Родился и растет.

Молясь ему, надеясь,

В лучах любви, забот,

Кормя и прижимаясь, -

Еси на небеси! —

К нему же обращаясь:

— Помилуй и спаси!

Поддерживая темя,

Пока горит звезда.

Мать с Сыном лишь на время,

Он с нами навсегда.

Марии дал вживую

Господь себя держать,

Но Сыну — не в иную,

А просто в жизнь врастать

Душой, умом и сердцем —

Лишь тридцать три годка.

Он прозревал младенцем

Грядущие века.

А жизнь всегда мгновенна —

И Сына не сберечь,

Все-все что сокровенно,

Вдруг облекая в речь.

ЛЁН ЛЕЖИТ

Солнце согреет, ветер остудит.

Тучи со всех сторон.

Лен полежит — и трудов с ним убудет, —

Росы истреплют лен.

Лен здесь по-прежнему в силе и славе.

И рушником зимой

Вытрусь — увижу: лежит по отаве

Лён золотой!

* * *

Стараниями псов не разбредалось стадо.

И не сводя с костра задумчивого взгляда,

Мне говорил пастух, точнее, мыслил вслух

О том, как дольше быть, и что нам делать надо.

От ветра, от дождя не прятаться за двери,

Жить в поле, у реки, в палатке ли в пещере,

Тогда исчезнет страх, и людям в их делах

Вновь станут помогать животные и звери.

К нам подбегали две огромные собаки,

И вновь через кусты, болотца буераки

Они гоняли скот.

Пастух же без забот

Со мною толковал, псам подавая знаки.

***

Мимолетен сентябрь в Туруханском краю,

Осень длится едва ли неделю,

И пока добредешь от причала к жилью,

Дождь сменяется мокрой метелью.

Приведет к магазину дощатый настил,

Доберусь по грязи и до почты.

Каждый домик всем видом своим повторил

И рельеф, и неровности почвы.

Никогда не сказать на страницах письма

Этот ветер, что чувствуешь грудью.

Деревянные, низкие эти дома,

Обращенные к небу, к безлюдью.

СЕВЕРНЫЙ СОНЕТ

Здесь берег изогнулся, как подкова.

И Сояна стоит на берегу.

Нет, не увижу я нигде такого!

За то, что видел – я навек в долгу.

Здесь больше полугода все в снегу.

Зима долга, морозна и сурова.

Дороги все уходят здесь в тайгу,

И все они ведут в деревню снова.

А летом и спокойна, и добра,

Как небеса, зовет в себя природа.

И длятся дни с утра и до утра.

Живут в деревне в основном три рода -

Нечаевых, Крапивиных, Белых,

И, кажется — Земля стоит на них.

***

Вдоль берега полно закраин и промоин,

Снежок фаты летит и таинство идет,

А все-таки река не поднимает лед,

И он лежит, тяжел, по-зимнему спокоен.

Но наступает час, который был обещан

При сотворении — сейчас наверняка

Сквозь зимний циферблат промчатся стрелки трещин,

Роженицей надежд загомонит река.

***

Хоть за шиворот дождик пробрался,

Этой грусти я не поддаюсь.

А косяк журавлей затерялся

В тихом небе твоем, Беларусь.

Ну, а если б я смог оторвался

От суглинка, и в небо взлететь,

Я б над этой землею поднялся,

Чтоб получше ее рассмотреть.

Над землею, где неизгладимых,

Нескончаемых столько трудов –

Где настырная зелень озимых,

И тяжелые плечи стогов...

***

Сосны, пришедшие к берегу Волги…

Корни их волжскою влагой наволгли.

Вязкую глину размыла вода.

Ох, как не хочется пасть исполину —

И обопрется о водную спину

Всеми ветвями — и рухнет туда!

Волга несет его, словно не смыла,

А зашептала, уговорила

Берег сосновый сменить на иной.

Тихо на Волге.

Не шелохнутся чуткие сосны…

А силы мятутся —

Силы подспудные глади речной.

***

В этой деревне у самой реки

Стал он свой век доживать.

Вовсе не умникам вопреки,

Ни дуракам подстать,

Может, и был на подъем тяжел,

И отгулял свое,

Так до конца вот и не ушел

Житель последний её.

Горше, наверно не может быть

Мысли последней той,

Что никому уж теперь не жить

Здесь, на земле родной.

ЗА КЕДРАЧОМ

Шишки — лакомство тайги,

Колотом стучал, натряс их,

Третий увязал матрасник,

Да промокли сапоги.

«— Тут всего минута ходу -

Дальше сами без меня».

И пошел я к теплоходу,

Доберусь средь бела дня.

Вдруг просел под шагом мох,

В яму кубарем скатился —

Надо мною лес склонился —

Вылезай — не будешь плох.

Глядь-поглядь: сторон четыре,

Енисей-то лишь в одной.

Зенки разошлись пошире —

А тайга стоит стеной…

Матери молитвы сбылись —

Не пропал я средь страны —

Лиственницы расступились,

Я увидел валуны.

Не прошел я жизни мимо,

Не пришла еще пора:

Вон кораблик мой родимый —

Километра полтора...

***

Я снизойду, ко мне ли снизойдет

Искусство говорить о незаметном:

Как тополь распускается, растет,

Как корни ищут ход подземных вод,

О мхе зеленовато-желто-бледном.

Не от того — быстрей ли самолет

Пересекает небосвод тревожный.

А от того, как дерево живет.

От долгого пути подземных вод

Зависит наш успех неосторожный.

***

Там, за неподвижной заводью зеленой,

В сизой дымке времени светится вода.

Там струя стремится к цели отдаленной.

Ряска стала в заводи, не плывет туда.

А над кромкой берега изогнулись ивы,

Солнечные блики по стволам плывут.

Я пришел печальный, а уйду счастливый.

Жаль, что так недолго постоял я тут.

СРЕТЕНИЕ

Колеблющийся мерно

Какой-то странный свет,

И не сказать наверно —

Закат или рассвет.

Свет или тьма пребудет

Зависит — что решит

Тот, кто об этом судит

И на небо глядит.

ПРИШЕСТВИЕ

Извечная потребность веры

К порогу храма приведет.

Забитые крест-накрест двери

Взломает страждущий народ.

Ни алтаря, ни свеч сиянья:

Увидит пораженный взор

Следы глумленья, поруганья,

И срам, и мусор, и позор.

Но, походя, на всякий случай,

Прикинет — что тут можно взять? -

Да все подряд! — себя не мучай, —

Того не стоит благодать.

Вновь поколенье у порога

Без Книги, сбитое с пути,

Средь хлама ищет в храме Бога —

Спасенье хочет обрести.

Сжимая грешное пространство

В непогрешимый ореол,

Он нам прощал пороки, пьянство,

По тюрьмам вместе с нами шел.

И нам же объявился странник,

Хотя и не назвался он,

Его узнали тотчас — странным

Сияньем слабым окружен.

Пройдя измену, казнь и муки,

Пришествовал и в этот раз,

Хоть были вывернуты руки,

И прожит смертный, крестный час.

Бог беззащитней человека,

Среди людей слабее всех,

Не озлобившийся калека

И видит, и прощает грех.

Не зря намедни мы молились

То в мрачный свод, то в небосклон:

Глаза у нас опять открылись -

Явился он! Явился он!

Лет просветленных исчисленье

Начнется с чистого листа —

Вновь утвердится просветленье

Оплотом крови и креста.

И снова казнь! Вновь хохот черни

Услышит он - в который раз! —

В предгрозовой и предвечерний,

В предсмертный, в предбессмертный час...

СТАНСЫ

В торговой сутолоке дней

Исчезла память лихолетья,

И преждевременных смертей

Уже закончилось столетье.

Раздумья больше не гнетут,

От звонов ширятся пределы –

Колокола опять гудут,

И хорошо, что новоделы.

Отвесив прошлому поклон,

Зане в подробности не влазим.

А благовест – не вещий звон

Колоколов, слетавших наземь.

В борении газетных сил

Равны всезнайки и невежды.

Зачем мне ветер доносил

И перезвоны, и надежды?..

***

                                       Гале

А над ближней к лесу дачей

Дождь слепой и ветер зрячий.

Там не слышно электрички,

И дитя с высоким лбом

Всё о золотом яичке

Размышляет под дождем:

«Бабка соскребла в кубышку

Золотую скорлупу,

А ругмя ругает мышку,

Что испортила крупу.

Яйцо с размаху били —

Доски чуть не проломили! -

У кухонного стола.

Мышка им же помогла.

Что же причитают в голос? -—

Яйцо ведь раскололось!

Соли все держал щепотку,

Дед слюною изошел, —

Приготовил сковородку,

Яйцо же — хрясть! — об пол.

Дуру-курицу гоняет,

Да надеется — авось:

Вновь простое нагуляет,

Золотое растеклось…»

***

Тебе и мне

Нельзя ни в ад, ни в рай.

Живи во сне,

И днем не умирай.

На нас весь дом,

Весь мир, вся благодать.

Одним глазком

Нам сына увидать.

Сдавило грудь,

И сердце так зашлось,

И не вздохнуть —

Ведь мы сегодня врозь.

Боязнь, и грусть

С тоской наедине —

Как поперхнусь,

Не стукнешь по спине.

Вздохнуть я смог —

По сыну так грущу,

Что на порог

Погибель не пущу.

Почти инсульт,

А вдруг и не почти.

Спаси, Иисус,

Помилуй и прости.

***

Просветы лиц на сумрачных полянах,

И в ямах догорающий огонь.

Все спины — в струпьях, икры — в рваных ранах,

Следы потрав, охотничьих погонь.

И валит с ног, теперь навек тверезых.

В исподнем сухоскрутки бересты.

Быт обустроен из жердей березы —

То колья, то настилы, то кресты.

Вьюнком бы простегнуть простор равнины,

Но руки их, воздетые горе —

В ночи звезда, как жгутик пуповины,

В Рождественском сияет серебре…

***

Подняв, как крест, победный красный стяг —

В агитпоход — пусть все еще девятый,

Я направлялся в приполярный мрак,

Сияньем комсомолии объятый.

Глашатай смысла, я не замолкал —

Мой голос и призывен, и свободен —

Вперед! На Север! На лесоповал! —

В десятый раз вернем мы Крест Господень!

***

Она еще живет, выходит на дорогу

По всей глухой версте заросшею травой.

Вернулась в отчий дом, и напоследок к Богу.

Нет больше стариков по всей Руси святой.

От всех земных трудов осталась ей прополка,

От голода ее спасает огород.

Молитвами без слов седая комсомолка

не просит ничего и никого не ждет.

***

                                                      «И вечная как Пушкин, и родная...»

Отец был арестован, раскулачен

Как до Москвы добраться из Твери

В мороз, в метель...

Но путь был предназначен,

И шла ты от зари и до зари.

Ладошки замерзали и коленки

И вспомнить не могла ты — сколь дней —

Вы шли вдвоем из дальней деревеньки —

Шла с матерью — шла с бабушкой моей.

Из туеска вытряхивала крохи.

И смилостивилась к тебе судьба.

Ты оказалась символом эпохи

Для выставки изваянным с тебя.

Ты победила голод и потраву

И шагом ввысь бессмертен образ твой:

Тебе поставлен памятник по праву —

Стоишь ты как Россия над Москвой!

***

Где шелковицы растут, чуть подальше

На костре мы бак с бельем кипятили.

В мире не было ни злобы, ни фальши —

Как же весело, как славно мы жили!

Мыльной пены на костер лилось много,

Прогорит огонь, по новой почнем все.

Кто бы знал, что дней не счесть лишь у Бога,

А у нас их — раз и обчелся.

***

Русь, родина тобой не наглядеться —

Поговори со мною и скажи,

Что каждой пядью надо дорожить, —

Твоих границ святые рубежи

Так сузились, что окружают сердце…

ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ НАРЯД

Тот, что слева, прищурясь, глядит в океан —

Что там чайки ныряют в волнах?

Тот, что справа, на сопки глядит сквозь туман.

Пальцы твердо лежат на курках.

А по центру с овчаркой спешит старшина,

Ничего не заметил пока.

Но шумит, набегая на берег, волна,

И, рыча, рвется пес с поводка.

И недаром собака тревожит его —

Лишь врага здесь учуять могла,

Ведь на запад на тысячи верст никого,

И на север лишь тундра и мгла.

И ни звука, ни промелька не упустив,

Вновь вернутся в означенный срок.

А на мокрый песок наступает прилив

И смывает следы от сапог.

***

О вечности не спорят, не поют,

А молча думают, когда посмотрят в небо.

И звезды лишь на несколько минут

Поманят и, быть может, отвлекут,

И от любви насущной, и от хлеба.

А космонавты, звездные поля

Просматривая у экранов мутных,

Посмотрят против хода корабля —

О вечности напомнит им Земля,

И отвлечет от звезд сиюминутных.

***

Прекраснейшее из призваний

Смотреть на небо без конца,

И сжиться с прелестью названий,

И узнавать черты лица

Созвездий «Девы» и «Стрельца».

Я не любил людской обычай

Давать названья, имена,

И ждать познанья от различий.

Но беспредельность так страшна,

Когда не названа она.

Мне кажется, я весь заполнен

Земною трепетной листвой —

Как слово за нее замолвлен.

Но в роще нежной и пустой

Я счастлив утренней звездой.

***

Недель короче эти годы,

Где суетясь, в плену свободы,

Мы городили на песке:

Я — тень теней, ты — свет от света,

И пролетели эти лета.

Вновь пестрый промельк вдалеке.

В глазах скота у водопоя,

Где зарождается другое...

А мы, утрачивая кров,

Вослед стадам пойдем пустыней.

Здесь рухнет дом и хлев остынет, —

А там — уже не наша кровь...

***

Набальзамирована ткань,

Спеленута, крепка.

И римляне – куда ни глянь,

И камень на века.

Кто сказанное воплотит

На гаснущей земле? —

И ангел посланный летит,

Сияющий во мгле.

До воскрешения Христа

Пройдет еще три дня.

Еще на небе пустота,

И в сердце у меня...

АРКА

Угрюма каменная пойма,

Но весел дикий смех ручья.

Он скалами едва не пойман,

Но, извиваясь, как змея,

Юля и прыгая меж скал,

Ручей лазейку отыскал.

Моста изогнутая арка

Из темных, плоских кирпичей.

Когда здесь в полдень очень жарко,

Люблю я посидеть под ней.

Здесь никогда не прозвучит

Ни скрип колес, ни стук копыт.

Сперва крута, потом полога,

Из города сюда идет,

Но здесь кончается дорога,

И бесполезен древний свод.

Есть лишь один из берегов —

Другой ушел на сто шагов.

Что это? — след каменоломни,

Иль берег паводки свели,

Иль Божий знак: живи и помни

И шум воды, и зной земли.

ГЕЛАТИ

Вот здесь лежит Давид-Строитель, —

Пройдя плитой, войду в обитель,

Последней волею своей

Свой склеп он выбрал под порогом,

И первый шаг на встречу с Богом —

Шаг через прах его мощей.

Давид-Строитель был акустик:

Он ведал вдохновенье грусти,

Он слышал ангелов полет!

И вот под куполом собора

Исчез мой голос, и не скоро

Его вернет высокий свод…

В МАСТЕРСКОЙ ХУДОЖНИКА ПАВЛА КОРИНА

В начале было все довольно просто –

Буржуи с красным носом в «Окнах РОСТА».

Потом портреты гениев придворных,

Высокому призванию покорных.

Вон та худа, а этот парень толст...

Но вижу я пустой и серый холст.

И груды мышц, и яростные торсы,

И жесты ввысь, и скулы в пол-лица

Усеяли пролеты и контрфорсы

Проектов безобразного дворца.

По потолку идет ночной патруль,

Вдоль по фронтонам - гимны изобилью,

И красками сияет вестибюль...

И только холст подернут вечной пылью…

И было б больше нечего сказать,

Когда бы ни десяток лиц безвестных,

В советских галереях неуместных,

Осмелился художник написать.

Художника большой благожелатель,

Впоследствии загубленный писатель,

Название придумал подходящее:

«Русь уходящая» …

Священники, игуменьи, монахи –

Не в божьем, а в мирском каком-то страхе,

С тоской и укоризною глядят.

Ледащий инвалид лежит во прахе,

Юродивый куда-то прячет взгляд…

И не понять мне мыслей их окольных.

Но мне расскажет скорбно сжатый рот,

Как оскверняет церкви, колокольни

Внезапно обезумевший народ.

Мне не понять какие-то оттенки,

В иных зрачках не вижу я ни зги…

Но впечатленье страшное — по стенкам

Разбрызганы российские мозги.

Как нестерпим всепониманья яд!

Как глубоки на тусклых лицах тени!

Под пытками — во временах! — смолчат

Свидетели и жертвы преступлений.

Потухшая, поруганная боль,

И пустота в последнем взгляде зорком:

Их безысходность — словно алкоголь,

Их сопечальник — я в похмелье горьком…

ОСТАФЬЕВО

Поднимем влёгкую копейку,

а то и рубчик,

умаслить бы и нам злодейку —

пиши, голубчик.

За совесть, страх, за что-то третье,

из той же песни,

была же разница в столетиях,

но в чем? – хоть тресни.

Всегда удавка, да уздечка,

тут ипотека —

вновь римское словцо-словечко,

исчадье века.

А на ловца бежит зверюга

и лапой сзади,

как некогда, утешит друга

опять Саади:

раз волокут тебя на плаху —

во всем покайся,

и на груди рвани рубаху,

и тем спасайся…

Бюст и покорность, и щегольство

хранит упорно,

а понимание, недовольство

не так уж скорбно —

на встречных лицах, вечных ликах

готовность к мукам,

но скепсис всех друзей великих

доверим звукам:

чтоб шелестом листвы и крыл

былое стерло.

Октябрь... «Октябрь уж наступил...»

опять на горло…

***

А бумажная птичка летит меж ветвей,

Не копируя вовсе стремительных птиц,

Только цветом похожая на голубей —

Но не Божьей рукой, а рукою моей,

Здесь запущена вверх и пикирует вниз.

Знаю я что сама никогда не взлетит,

Только этого знать я совсем не хочу.

Воробей рядом прыгает, птичка лежит,

Ветерок еле-еле траву шевелит.

Для себя незаметно над лесом лечу…

***

И стала Грузия в судьбе необычайной,

Всегда зависимой, но наконец своей,

Из южной здравницы

вновь северной окраиной,

Куда за все века забрёл один Помпей.

И сохранить себя ей будет так непросто,

Когда достались ей

крик перелётных птиц,

И доля вечная христианского форпоста,

И слабый свет икон,

и сквозняки бойниц…

***

Глаза невольно я отвел от света, —

Лучей избыток спрячу до зимы,

И, приближая солнечное лето,

Глаза души я отвожу от тьмы...

***

До того, как все исчезнет,

Вспомни — было ли чего-то?

Запоют пески в пустыне — обеззвучат имена.

И едва мы разлучились —

Сквозь зарницы небосвода

Вдруг столетья полетели без тебя и без меня.

Не хранит следов пространство, —

Вновь ли, встарь, во время оно —

За эпохой, за минутой, за звездою в Вифлеем,

Скоро семь коров промчится

В сновиденье фараона:

Если тощие в начале — значит тучных нет совсем…

***

Сядешь, голову в локти уронишь…

Хлопья белые застят просвет,

Из лесных, непролазных урочищ

Так легко заметая проспект.

Звенья дней разорвать невозможно

Даже вечной разлукой с тобой.

Бог решил – наша участь безбожна,

И поземка летит над землей…

ЗИМНИЙ СОНЕТ

Где ж тайный взор души, чтоб прозревать ни слово,

Ни чувственность свою, а нежный образ твой.

Меня не ослепил блеск снежного покрова,

В снегах я поражен ни снежной слепотой.

Стесненный космос мой зима сужает снова:

Чуть вздрагивает ель над скованной рекой —

Когда же застит лес ночной морозной мглой,

Становится ясней, как родина сурова.

За светлой далью дней, и за пределом зренья,

За пеленою лет, в пространной дымке снов,

Я робостью своей был скован без оков.

И вот теперь всю жизнь все длятся те мгновенья —

Ты убегаешь вдаль, как лыжница скользя.

Ты здесь, ты все же есть, но высмотреть нельзя.

У АФИШИ ПО ДОРОГЕ НА ПОЧТУ

Был он баловень сцены,

И как серафим шестикрыл.

Стал немтырь, как и все мы —

По случаю голос пропил.

У истоков проекта

Я был — как такое продашь?

Но забудем про это —

Про бред под плюсовку, про фальшь.

Вот словами простыми

Мне сказано: — «Здесь для письма

Напиши только имя,

Число я добавлю сама».

Да, действительно, в числах

Особенной разницы нет.

Впрочем, так же и в смыслах —

На тьму их смотри ли, на свет…

***

Снова время свернулось, как кокон,

И повисло над стылой водой —

Как в пространстве морозном, жестоком,

Сохраниться, остаться собой?

Перелетной судьбою высокой

Не успел улететь синевой, —

Прячься быстро под жухлой осокой,

Под слежавшейся, палой листвой.

Пережить невозможно морозы,

Можно только переумереть —

По весне и шмели, и стрекозы

Появились — и сразу лететь!

* * *

Сложить бы жизнь из этих дней,

Где ясно все — простор полей,

И очертания церквей,

И лес, и свет души твоей,

Не образующий теней.

БРАТЬЯ БЕРЕНСЫ

И верою, и правдой комиссарам

Евгений служит, но теряет флот.

Брат Михаил эскадры уведет,

Чтобы войну решить одним ударом,

На Балтику вернувшись через год.

Но у Туниса не прожить задаром —

И вот по царским, по долгам, по старым

Француз за уголь предъявляет счет.

И русский флот уходит за долги —

Друзья-французы хуже, чем враги.

Родные братья, ссориться не смейте,

А сохраняйте флот и корабли! —

Их силуэты у чужой земли

Растаяли на Бизертинском рейде.

* * *

                                                   Ларисе Андреевне Черкашиной

В веках с восторгом видит взор –

Ткалась Империи основа,

Рождались слава и простор

Под парусами Гончарова.

Под сенью грозных парусов,

В клубах порохового дыма,

Провидят будущего зов

Граф Литте, Адмирал Нахимов.

И каждый день полсотни верст —

Все триста лет невероятных,

И мы смогли взлететь до звезд,

Пространств отмерив необъятных.

И сотни вражеских знамен,

К подножью трона, Мавзолея,

Мы бросили, отдав поклон,

В самозабвении немея…

РЕМОНТ

Кружит отцовский голос

По старым проводам:

«Не зря семья боролась,

И гибла — аз воздам!»

Во мщении извечном,

Где плата — Дух и Плоть,

С небес, в сиянье Млечном,

Является Господь.