Если хотите правды, вот вам правда: в городе Абакане, что на реке Абакан, каждое утро просыпается и смотрит в зеркало тихая молодая женщина.
У неё простая работа: смотреть на город по пути на службу, а также по пути с неё, и неслышно, не шевеля губами, шептать Имя Божье в надежде, что когда-нибудь преобразится вся округа, и обретёт черты невиданные.
Тогда не станет ни зимы, ни осени, кажущиеся вечными, но весна будет переходить в лето и обратно, и оживут все, кого считали безвозвратно ушедшими и навсегда замолчавшими. И поднимется птичий гам, и не умолкнет, и природа сольётся с городами, и наступит… что?
Поэзия Анны Гурковой – подлинна в ожидании света, которому назначено разлиться над миром, вся она – напряжение диафрагмы и выдох сколь печальный, столь и блаженный, и каждое слово здесь пробивается сквозь треснувший асфальт маленьким ростком, и всё в этих стихотворениях, несмотря на накатывающую горечь, так и дышит ожиданием свободы, счастья, Пути
Сергей Арутюнов
***
Родина что ли? У памяти много кочевьев,
Неба остатки, текучая красная глина,
Запах осенних костров и соседство деревьев,
Ключик, который не смог потерять Буратино.
Детский секретик – в нём есть от загробного рая
Что-то, он будто бы райская жаркая птица,
Светлыми листьями в небе горит не сгорая;
Словно холодная речка, всё длится и длится.
В долгий асфальт запечатана наша усталость.
Сны полубога в котомке моей отдыхают.
В памяти галька речная, родная осталась,
Помнишь соседский КамАЗ, что по ней громыхает?
Наша дорога – усталость, но сколько осталось
Книжек в златых опереньях с волшебными снами,
Разных небес, на которых охотится жалость,
Дивных растений с загадочными именами.
Птицы, которых не спросишь: «Куда вы идёте»,
Листья, которых не спросишь о чём-то нелепом –
В этом движенье космическом, в этом полёте
Тайна, которая есть над землёй и под небом.
* * *
И с силою бродяги-тунеядца
Придёшь с работы, и подушку – в жгут.
И старости, и немощи бояться
Не хочется. Ведь как-то да живут
В неисчислимых скорбях и болезнях,
В разрухе зимней, с небом аки дым,
И Божий Дух всё носится над бездной,
Над миром, сотворённым и нагим.
* * *
Тут дело в том ли даже, что зима,
Сквозняк вселенский, ветер кровожадный,
И сквозь метель, что веет задарма,
Не проведёт ни пастырь, ни вожатый.
Да пусть метель и маленькая, что ж,
До остановки так и так прошлёпать,
Где не вожатый встретится, а бомж,
Не обратив к тебе осипший шёпот.
Пусть и бутылки нет ему отдать,
Пусть нечего надеяться на чудо,
Что с ног тебя не свалит благодать –
Случившаяся к завтрему простуда.
Но как, однако, вспоминать светло,
Потом, в тепле, да в отпуск, да в субботу,
О том, как по земле мело-мело,
Но ты ж таки попала на работу,
Пусть кашель, сопли – это ерунда,
Зато не умерла опять и снова,
И дождалась автобуса, и да,
Гринёва пожалела, как родного,
Сквозь весь вселенский шум и тарарам
Решив свои несложные задачи.
А он, поди, сочувствует всем нам,
Всех более бомжу – никак иначе.
* * *
Религиозные войны, седая тоска,
Боль в октябре, золотая руда в янтаре.
Падали листья с деревьев, как верное «да»,
Быть обещали землёй, но асфальт на земле.
Честные дворники, спальни и люстры. Хрусталь
Знает ли слово, что пулей свистит у виска?
Город зимой лихорадит, он прячется в шаль
Дикой метели, но всё же – иди по воде
Мимо мясных и пропитанных потом витрин.
Был бы музей, да развалины под карантин.
Перезимуем. Я сердцем ловлю серпантин
Солнечных женщин с реклам, золотых куполов.
Перезимуем. Кондуктор в автобусе царь.
Ларчик забытый. Поруганный детский букварь.
Выйдешь в весну – словно праздник войдёт в календарь
Непобедимыми мифами тонущих льдов.
Перезимуем. Немыслимы все города.
Залежь тепла – золотая руда в янтаре.
Падали листья с деревьев, как верное «да»,
Быть обещали землёй, да асфальт на земле.
На реке Абакан перед грозой
Серые тучи – как будто из пастей драконов.
Тёмное небо. Беременно небо грозою.
Бывших расстрелов места – как места для поклонов
Ветра и времени. Нет ни потопа, ни Ноя.
В сердце спокойно. Гроза? Не такое видали.
Было бы где переждать, пережить человеку.
И о живых, и о мёртвых расскажут скрижали
Книги Времён. Пожелай некороткого веку,
Памяти скорбной, и памяти радостной тоже,
Шума деревьев и звона твоих колоколен,
Город, для ветра открытый, на ветер похожий,
Город, над коим никто, кроме Бога, не волен.
* * *
Ничего не сказать про берёзы и гнёзда вороньи,
Да про русские сказки, и песни, про давнее детство.
Это долгое странное время подобно воровке,
Что ворует по-крупному и не стыдясь лицедейства.
Ведь и улица та же, дома, и ворота соседей,
Только нет тополей, и деревья глядят как сироты.
Стольких бабушек нет. И моей. И всё чаще «уедем»
Про себя повторяю, а после «да что ты?», «да что ты?»
Это время, совсем без лица или с ликом гламура,
Говорит, что печаль твоя лжива, тошна и фальшива,
Говорит, всё родное ему проиграла, как дура,
Говорит, тебе имя измена да имя нажива.
Это время фантом, а глядит на тебя, словно праздник,
Заменяя родное чужим, а чужое пропащим.
Это время пройдёт для кого-то, а кто-то увязнет
В нём, как я. Для того ль, чтоб о нём рассказать в настоящем?
Чтобы деревом выпить болота тоски и юдоли?
Для того ль, чтоб стрелять по весёлым лягушкам из пушек?
В этом времени нет ничего, кроме боли и боли,
И оно разрывается вместо сердец и хлопушек.
***
Смотрит из ночи ершистой
Храбрый мой критик всего –
Маленький Барсик пушистый,
Дивное существо.
Он не слуга, не хозяин
В тихой квартире у нас,
Сложной природой измаян,
Не напоказ, без прикрас
Спит он, и ест, и играет
С вязаной мышкой, с хвостом;
Даже не размышляет –
Мир вокруг или дом.
Он мне не сын, не папа,
Не муж, не стайка подруг,
Он мне мягкая лапа,
Будильник и просто друг.
Нет ни ахматовской шали
Мне, ни трёх метров земли.
Мы с ним недобрые твари,
Однако же, как могли,
Общались мы, помогая
Друг другу жить-поживать.
Кот – это тоже такая
Божия благодать.
Предзимние страдания на лавочке в четвёртом микрорайоне города Абакана
Ноют дёсны и воздух дурацкий,
Тяжко в лёгких – беда-лебеда.
Как волчонком зубами ни клацай,
По обочине и без следа
Не пройдёшь во Вселенной бесснежной,
Грязно-, бело- ли снежной – любой,
Не сочтёшь чьей-то глупой усмешкой
Малой родины власть над собой.
Вот Вселенная вся – этот рынок,
Магазины, асфальт и дома.
Где Куприн и его "Поединок"?
Где хотя бы Камю и "Чума"?
Что ж мне мир про мечты и желанья,
Про трагичность твердит бытия,
Если лавочка – центр мирозданья,
А бабища на лавочке я?
Мне вскружило бы голову, знаю,
Но куда ж мне вставать и порхать,
Тётка грустная, злая, больная,
И останусь я здесь усыхать.
Натяну свою маску-обиду
На глаза и на нос, чтоб вполне.
Стану памятником ковиду
И другой разношёрстной фигне.
***
А можно жить – лишь крошки есть с листа,
С любого, и считать, что в этом тайна.
Ещё одна не сбудется мечта,
Что, впрочем, не фатально.
Мы лучше птиц, смущённей, чем они,
Но и они бывают неуклюжи.
Как хорошо им ворковать все дни
И солнце пить из лужи.
На наших фото, выполненных влёт,
С любовью, но не страстных,
Они прекрасны, мы – как повезёт.
И мы согласны.
***
Зачем мне это знать не на сносях?
Кому я здесь защита и отрада? –
Что жизни нету в наших городах
Промышленных и – думают – не надо.
Зачем мне это знать – сера зима,
Как малахай потрёпанный мужичий, –
Что кто-то тихо сходит здесь с ума?
У пьяниц глаз безумный или бычий.
Не этот глаз потрёпанный на треть,
А я с моим безумным тихим смехом
Обречена внимательно смотреть,
Как нашу жизнь и кровь сжирают с эхом
В далёких странах в дальних городах,
Их список яхт читать до середины.
Они могли бы нас купить, но швах
Для них и нас – две разные стремнины.
Да – разные проклятия и смерть
Для них, не умирающих от жажды
Познания; и наши, что однажды
Всё отдали за право посмотреть
В глаза чудовищ, чтобы их понять,
Их список яхт читать до середины.
Они могли бы нас купить, но спины
Их сломлены. И некому пенять.
Блики
*
Это тоже счастье – от книги очнуться
И увидеть в сияющей пестроте
Радуги на шторах, стекляшки люстры,
Тёплую снежинку на потолке.
*
Взгляд отрываю от страниц.
Как буквы праздничны и чётки!
Похожи на японских птиц
На шторах тени от решётки
Окна.
Небес голубизна
Угадывается за ними.
Спокойно мне. И я одна.
А ты с другими.
***
Были дни такие золотые.
Быстро наступили холода.
Вещью ли, которую забыли,
Сном ли, не запомнился когда,
Песней ли оборванной печальной,
Что могла бы вылечить тоску, –
Чем ты будешь, знаменьем ли, тайной –
Ничего я в этом не секу.
Я в своей графе рисую прочерк
В списке обезумевших кассандр.
Эта осень не страшнее прочих,
Может, и прекраснее стократ
Для кого-то. Давнюю тревогу –
Что, мол, грянет на моём веку –
Как смогу, так и поверю Богу,
И с концерта глупого сбегу,
Если будет. Будет ли, не будет,
Всё придётся – жить как жизнь пойдёт.
Всё равно нас кто-нибудь осудит.
Всё равно нас кто-нибудь поймёт.
***
Живёшь среди работы и речей,
Ковида опасаешься и шприца
С вакциною, знакомых и врачей.
Очнёшься – Абакан незнамо чей,
Но он, конечно, Маленького принца.
Иначе чей? Да неужели твой?
Как многие, проходишь мимо, мимо,
Его любуясь старой красотой,
И величаешь новое «отстой»,
И маску нацепляешь вместо грима,
Ведь, если уж помыслить без вранья
(и правды, разумеется, не зная),
Ты и себе то даже не своя,
А думаешь, что городу родная.
Но всё, что любишь – родина твоя.
А потому объявим-ка, как встарь,
Для тех, кто не просёк, какая тема:
В нём бронзовый мальчишка – государь,
Наш юный друг, товарищ и главарь.
Сидит недалеко от АДМа.
***
Такие встречаются горькие книги и горькие люди,
Что кажется: что ни скажи, от тебя не убудет.
Спелёнуто слово и связано – память о чуде,
И счастья не будет, и славно, что счастья не будет.
И страшно в других прозревать мертвецов, а в себе и подавно,
А если не страшно, то это всё более славно,
И думаешь: "Господи, пусть они будут живые.
Такие чужие, такие навечно родные".
И где та черта, чтоб за ней вспоминать без зазренья,
Что где-то остались подачки, долги, словопренья,
Кривые, круги, лабиринты, неверное зренье;
И будней усталость как музыку стихотворенья?
И важно ли, спеты ли песни мои иль не спеты?
Важнее собраться с утра и проверить билеты.
А сны, и бредовы, и вирусом солнца согреты,
Всегда неизменно приносят простые ответы.
***
Помнишь, в детстве, верхушки деревьев, которые тянутся в небо?
У народов невидимых праздник, а, может быть, песня.
Все умрут и воскреснут,
Всем хватит и денег, и хлеба,
Все умрут и воскреснут.
Помнишь, в детстве, копали картофель
Под дождём? Или белую ткань, мулине разноцветные нити?
Так легко вспоминать что забыто.
Спи, мой Фауст, спи, мой Мефистофель, спи, моя Маргарита, –
Все невинные, спите.
Здесь нет искусителей-ангелов, Господи Боже,
Только море воздушное без обещанья торговли и рая:
– Помнишь, в детстве...
– Когда б я была помоложе.
– Ты всегда молодая.
***
Им говорят, не надо спать, навальный
Придёт другой и уведёт ребят.
Но праздничный ли стол, иль поминальный,
Там всё еда, и очи их горят.
Им говорят, не верьте славе древней,
Не надо вам ни яства, ни вина,
Флейтист замечен в поле за деревней,
И музыка его, как смерть, страшна.
Но циркулем кривым из готовален
И дождиком стучащим по воде
Приходит Крысолов, и город Гамельн
Чужд музыке и всякой ерунде.
***
Дожили до лета, теперь бы дожить до зимы.
Да что же за квест-то такой бестолковый и мрачный?
А вспомни как мёрзла, как много отведала тьмы.
Но хитрая память тебя всё равно одурачит.
И кажется: было зимой хорошо и легко;
И всё вспоминаешь, как будто из долгой разлуки,
Узоры на стёклах, нежнейшие, как молоко,
И Кедрина томик, и музыки Моцарта звуки.
И лбом утыкаясь в холодное –
всё же – стекло,
И вспомнив другое, всё то, что душило, давило,
Внезапно подумаешь: мило не всё, что прошло,
А то, что осталось и то, что по-прежнему мило.
***
Лютый холод по-волчьи воет,
Он похож на глаза страдальца, выцветшие от боли,
На цветы городские, примятые каблуками.
От него и зрячий бывает слеп.
О, зима, зима. Как же плохо в тебе бездомным,
В такой огромной,
Как же давит их воздух несчастьем и нелюбовью.
Как едят, что найдут, – руками,
Как выпивка пахнет им – медяками,
А когда-то были детьми
И цветные сны приходили к их изголовьям.
«У меня, быть может, последнее, Ты возьми», –
Говорят любые руки, вслепую давая хлеб.
***
Исчерпывая повести и дни,
Не замечаем глыбы за плечами,
И главное в конце или в начале –
Как в жаркий день скрывается в тени.
Засветятся болотные огни,
Пойдут в расход болотные печали,
Ведь радовали нас иль огорчали –
Неизмеримо горькие они.
Болото осушают, строят храм,
И купола сияют позолотой,
И храм открыт и людям, и ветрам.
Проходят люди с болью и заботой
Везде, где проходить придётся нам,
В пространствах, преисполненных свободой.
